К концу 1941 года советские войска в районе Москвы отставали от немецких войск как по уровню вооружения и подготовке личного состава, так и по численности. Вопреки распространенным представлениям, суровые морозы не стали для немцев непреодолимым препятствием: до 5 декабря они продолжали наступление. Более того, в январе-феврале 1942 года морозы усилились по сравнению с декабрьскими. Однако немецкие войска не отступили, а сумели остановить советское наступление. В связи с этим возникает вопрос: почему советский удар в декабре 1941 года оказался более эффективным, чем предполагали Жуков и Сталин? И почему последствия этой победы обернулись серьезными потерями для СССР, предопределив его поражения весной и летом 1942 года?
С 30 сентября по 5 декабря 1941 года немецкие войска предприняли попытки наступления на Москву. Советские командиры, командовавшие фронтами – Конев, Еременко и Буденный – не смогли выявить основные наступающие группировки противника. В результате, значительные советские силы, насчитывавшие 1,25 миллиона человек, тысячу танков и 1370 самолетов, подверглись ударам немецких войск в наиболее уязвимых участках фронта, где было задействовано недостаточное количество солдат.
Основное направление удара немецких войск было направлено на окружение советских войск, что на время сделало невозможной защиту столицы. После нескольких недель, потраченных на уничтожение окружённых, немецкие силы обнаружили, что советские резервы были переброшены из глубины страны, и наступление пришлось возобновлять. Две попытки прорыва советской обороны были предприняты немцами в октябре и с середины ноября.
В этот раз на западном направлении командование осуществлял Жуков, который заблаговременно перебрасывал войска в районы предполагаемого наступления противника. В результате немецким силам не удалось провести крупные окружения, и дальнейшее продвижение стало обходиться недешево.
Несмотря на мобилизацию дополнительных резервов из отдаленных регионов, к 5 декабря 1941 года на московском направлении у советской стороны численность войск оказалась ниже, чем она была 30 сентября, в начале немецкого наступления. Им удалось привлечь лишь 1,02 миллиона человек, что на 20 процентов меньше, чем было зафиксировано 30 сентября.
Контрнаступление с силами, равными вражеским?
В советской историографии принято было оценивать численность немецких войск на 5 декабря как 1,9 миллиона человек, что, очевидно, является неточной оценкой. Она получалась путем умножения числа немецких дивизий (78) на предполагаемую численность, однако в ходе боевых действий многие из них понесли такие потери, что реальная численность немецких войск составила около миллиона человек. Преимущество советских войск в силах, таким образом, не превышало 10 процентов.
К концу 1941 года Красная армия столкнулась с серьезными проблемами в обеспечении техникой. По сравнению с уровнем 22 июня, число винтовок, пулеметов и радиостанций значительно сократилось два с лишним раза, противотанковых пушек — почти втрое, танков в действующей армии — в семь с лишним раз, самолетов — вдвое. Даже число тяжелых и средних танков, несмотря на упор на их прозводстве в работе военных заводов, в нашей армии не выросло: их потери полностью нивелировали все пополнения. В этот же период количество военнослужащих в действующей армии выросла, в результате этого, фактическая обеспеченность вооружением на одного военнослужащего уменьшилась еще больше.
Однако, несмотря на необходимость вооружения, оно не является самым главным. Гораздо важнее подготовленный личный состав, и именно здесь у СССР к декабрю 1941 года произошла настоящая катастрофа. К началу сражения за Москву наши безвозвратные потери составили приблизительно 100 процентов от численности действующей армии к началу войны, а у немцев — менее 23 процентов.
Это указывало на то, что более чем три четверти немецкой армии состояли из бойцов с богатым опытом, полученным в ходе многомесячных сражений на наиболее ожесточенном участке Второй мировой войны. В то же время, военнослужащие, зачисленные в советские войска к декабрю, еще 22 июня 1941 года не имели опыта военной службы. Обеспечить качественную подготовку в условиях войны было невозможно, что подтверждается описаниями советских резервных частей, демонстрирующих заметное снижение уровня подготовки по сравнению с периодом до войны.
Результаты появились довольно скоро. Летом 1941 года немецкие командиры описывают выучку русской пехоты так: «Русские в Брест-Литовске боролись исключительно упорно и настойчиво. Они показали превосходную выучку пехоты и доказали замечательную волю к борьбе», то к декабрю того же года стрелять, регулярно попадая в цель, в Красной армии могло лишь меньшинство.
Несмотря на то, что потери немецких войск за этот период были относительно небольшими, а боевой опыт – значительным, их личный состав, напротив, значительно укрепился.
В связи с этим возникает закономерный вопрос: каким образом? Как советским вооруженным силам удалось проводить наступательные операции зимой 1941 года, учитывая ухудшение качества личного состава, отсутствие значительного численного перевеса, а также меньшее количество вооружений и средств связи по сравнению с периодом июня-сентября 1941 года?
Количество существующих версий по данному вопросу настолько обширно, что их перечисление не представляется возможным. Поэтому мы рассмотрим две из них: общепринятую немецкую и ту, которая прослеживается в документах советской стороны.
Как девятиградусный мороз повредил немецкую артиллерию?
По мнению авторов мемуаров, написанных немецкими генералами, причиной того, что немецким войскам не удалось сдержать наступление советских войск в декабре 1941 года, стали суровые морозы.
Рассмотрим мемуары Гудериана, который наступал на Москву через Тулу. Вот он пишет про середину ноября 1941 года: «Горючее частично замерзало», но почему-то не указывает, какой именно была эта самая температура. Зато утверждает, по данным анализа, контрудар, нанесенный русскими частями 17 ноября, был успешен и спровоцировал первый за всю войну панический отход немецких войск. Генерал объясняет это тем, что из-за низких температур немецкое автоматическое оружие оказалось неэффективным. В период с 27 по 29 ноября 1941 года, как утверждает генерал, из-за сильных морозов практически вся артиллерия 18-й танковой дивизии вышла из строя».
Каковы же были эти «сильные морозы»? Согласно сведениям метеорологических станций Москвы, в указанный период температура не поднималась не достигли даже -9,3 °C. За две недели до этого, 13 ноября, температура падала до -16,8 °C. Почему же артиллерия 18-й танковой дивизии сломалась не при -17 °C, а именно 27-29 ноября, когда стало намного теплее? Не потому ли, что 13 ноября воевала без срывов, а 27-29 ноября дивизия не смогла выполнить свои боевые задачи, отчего нуждалась в оправданиях?
Непосредственно перед началом советского наступления, 5 декабря, части одного из корпусов оказались неспособны к передвижению из-за температуры, опустившейся до 50 градусов мороза. Однако метеостанции Москвы в тот день показывали -24,9 °C, что вдвое меньше показателя, озвученного немецким генералом. В средней полосе России температура -50°C практически не встречается. Рекордно низкие температуры отмечались и в Москве, и в Туле в процессе наблюдений за климатом остаются -42 °C — такую температуру зафиксировали в обоих городах, и это произошло не в 1941 году.
Серьезно относиться к сообщениям о погоде от Гудериана, а также его коллег из немецкого генералитета, которые приводят схожие данные и оценки, попросту не представляется возможным. Они регулярно объясняют свои поражения суровыми морозами, однако эти рассказы не соответствуют фактическим погодным условиям. Мы имеем дело с преднамеренной дезинформацией, целью которой является создание впечатления о том, что они стали жертвами внешних факторов. При этом качество исполнения этой дезинформации оставляет желать лучшего: даже человек, имеющий возможность посетить библиотеку, мог еще до появления интернета узнать, что температуры в -50 °C в Москве или Туле никогда не отмечались, как и -45 °C, если уж на то пошло.
Фактическое воздействие низких температур на топливо танков противника оказалось иным. Даже при -10 градусов легкие танки могли преодолевать небольшие водные преграды, что и отмечалось советскими командирами. Они высказывали недовольство тем, что ноябрьские морозы значительно расширили возможности для маневра немецких сил. Константин Рокоссовский, принимавший участие в сражении, пишет:
«17 ноября [1941 года] противник не прекращал наступление, привлекая всё новые и новые подразделения. Морозы сковали болота, что предоставило немецким танковым и моторизованным соединениям – основной ударной силе врага – значительную свободу действий. Это сразу стало заметно. Между тем, 17 ноября и предшествующие ему дни ознаменовались «пиком холода» того месяца. Как-то незаметно, что холода так уж сильно мешали немецким танкам.
В ту зиму Москва ощущалась как остров Врангеля в нынешних реалиях. Однако, именно это не стало причиной поражения Германии
Несмотря на это, следует признать, что в Москве зимой того года были сильные морозы. Январь 1942 года запомнился особенно низкими температурами, в среднем -20,2 °C. Это значительно холоднее любой московской зимы в постсоветский период и ниже среднегодовых показателей января в современном Архангельске. В начале XXI века примерно такие температуры на острове Врангеля: в декабре чуть теплее (-19,7 °C), в январе несколько холоднее (-22,8 °C).
Из этого следует, что для немцев январь выдался крайне холодным. Современному человеку легко сочувствовать им: климат того времени в Берлине был сопоставим с нынешним климатом Москвы. Если обычного жителя современной Москвы поместить на зимний остров Врангеля и потребовать от него участия в боевых действиях и ночевок в поле, он быстро придет в невыносимое состояние.
Ключевыми месяцами сражений за столицу стали ноябрь и декабрь 1941 года. В ноябре немецкие войска понесли значительные потери и были изнурены, а в декабре 1941 года советские войска начали контрнаступление. При этом среднемесячная температура — всего -5,3 °C, среднедекабрьская — минус 12,8 °C. Это не те температуры, при которых происходит замерзание смазочных материалов для оружия или синтетическое топливо в баках танков.
В январе 1942 года, когда температура воздуха достигала значений, характерных для острова Врангеля, немецкие войска добились больших успехов, чем в декабре 1941 года. К 7 января им удалось остановить советское наступление на волоколамском направлении, и последующие попытки продвижения Красной армии, несмотря на предпринимавшиеся до апреля 1942 года, оказались безрезультатными.
Наиболее ярко проявились успехи немецкой обороны зимой 1942 года в скорости продвижения советских войск. В период с 5 декабря 1941 года по 7 января 1942 года Красная армия осуществляла наступление с темпом три-шесть километров в сутки. А 8 января — 20 апреля 1942 года на том же московском направлении среднесуточные темпы снизились до 1,0-2,5 километра в сутки. Достаточно взглянуть на карту, чтобы заметить: в более теплом декабре советские войска продвинулись намного дальше, чем в очень холодном январе 1942 года.
Это указывает на то, что немецким войскам удалось сдержать продвижение русских в зимних условиях на острове Врангеля. Этот факт, несомненно, свидетельствует о выдающейся психологической стойкости немецкой армии.
Если советское контрнаступление обеспечило прекращение холода — что же тогда произошло?
Фактически, контрнаступление советских войск в декабре 1941 года не могло быть успешным, поскольку для его проведения не хватало ресурсов: значительные силы были потеряны в летне-осенней кампании 1941 года.
Советские представители были осведомлены об этом, и, как впоследствии признался командующий Западным фронтом Жуков:
«Изначально, до начала декабря, в наших планах не предусматривалось контрнаступление. В тот период основной задачей было сдерживание противника, его истощение и нанесение контрударов для вытеснения вражеских группировок, прорвавшихся на флангах».
Различие между контрударами и контрнаступлением можно сравнить со щелчком пальцами и ударом кулаком. Контрудары всегда являются ответом на действия противника, носят ограниченный характер и служат для стабилизации фронта. Контрнаступление — это масштабная наступательная операция, имеющая серьёзные последствия. Принятие решения о проведении такой операции при имеющихся у советских войск силах казалось невозможным. Что побудило Жукова к такому шагу?
«После того как анализ действий противника показал его окончательное истощение и неспособность противостоять нашим контрударам, особенно после ввода в бой Первой ударной армии Кузнецова, стало ясно, что необходимо не ограничиваться контрударами, а использовать сложившуюся благоприятную ситуацию для начала контрнаступления. Об этом мы и доложили в Ставку Верховному главнокомандованию».
Если бы немецкое руководство умело распределяло свои ресурсы и выстраивало перед советскими войсками мощные ударные группировки из наиболее подготовленных подразделений, советское контрнаступление не могло бы быть успешным. Однако этого не произошло. Немецкое командование на всех уровнях не смогло своевременно определить концентрацию крупных советских резервов на флангах наступающих частей.
Гудариан предпринял обходной маневр в районе Тулы с востока, что привело к существенному растягиванию его правого фланга, который впоследствии оказался без надлежащей защиты. Если бы он не пытался отрезать Тулу с севера, а сконцентрировал свои танковые соединения к 5 декабря перед советским «клином», готовившимся нанести удар по его уязвимому флангу, советская атака не достигла бы успеха. Однако он поступил иначе. В чем причина?
Ясность ответа проистекает из анализа разведывательных данных того времени. Немецкие разведчики всех рангов наблюдали переброску советских резервов – 1-й, 20-й и 10-й армий – к фронту, однако не осознавали, что эти силы не предназначены для укрепления обороны перед немецким наступлением, а будут использованы для нанесения ударов в обход немецких войск, где у противника нет укреплений. Как заключали после войны побежденные:
«Хотя эти сообщения немецкой разведки вызывали беспокойство, их трактовка была ошибочной. Немецкая разведка придерживалась ошибочного убеждения о неспособности русских формировать крупные новые военные соединения. Почти во всех донесениях отмечалось, что подобные перегруппировки войск являются результатом переброски сил со стабильных участков фронта и предназначены для контрударов, направленных на стабилизацию линии фронта».
И далее:
«Еще 4 декабря командование группы армий «Центр», осуществлявшей действия на московском направлении, пришло к следующему заключению, основываясь на полученных разведывательных данных:
«…боевой потенциал противника недостаточен для того, чтобы он мог, располагая имеющимися силами перед позициями группы армий, предпринять в настоящий момент масштабное контрнаступление».
Результаты были предсказуемыми: немецкие наступательные силы продолжали наступление, стремясь взять Москву. Одновременно советские ударные группировки формировали собственные «кулаки» на флангах противника, что обеспечивало им численное превосходство в 3-5 раз в точках удара. Общего превосходства над врагом у них не наблюдалось, подобно тому, как его не было у немцев в июне-сентябре 1941 года. Однако локальное превосходство имелось, и именно это позволило добиться успеха советского удара 5 декабря 1941 года.
По сути, факторы, обеспечившие триумф Советского Союза, во многом совпадали с теми, что способствовали успеху Германии в начале военных действий. Нельзя не упомянуть Жукова описывает последние так: «Немецкие командующие в тот период лучше и глубже думали, чем наши командующие»
К декабрю 1941 года советское руководство впервые продемонстрировало способность к стратегическому мышлению, превосходящему тактику противника.
Причины ошибочных оценок немецкой разведки: миф о безграничных ресурсах
При этом данный ответ представляется излишне упрощенным. Непонятно, почему немецкая разведка придерживалась ошибочного мнения о неспособности русских формировать крупные новые воинские соединения. Именно эта ошибка стала причиной поражения Германии под Москвой.
В целом, можно сказать, что накануне войны немецкие специалисты недооценивали экономический потенциал Советского Союза. Как отмечал Курт Типпельскирх, занимавший значительные должности в немецкой военной разведке того времени, полагал, что, несмотря на огромный потенциальный резерв солдат в СССР, оставался нерешенным вопрос о том, сможет ли советская военная промышленность обеспечить их вооружением. По мнению большинства немецких военных, после поражения советских армий на границе, дальнейшее продвижение будет относительно легким, однако быстрое восполнение значительных потерь в вооружении представлялось невозможным.
Несмотря на тяжелые потери в битве за Москву, немецкое руководство так и не осознало реальных масштабов советской военной мощи. Более того, им удалось убедить собственные штабы в абсурдной версии о «поражении от генерала Мороза». Поэтому даже летом 1942 года, получая от немецкой разведки сведения о производстве около тысячи танков в месяц в СССР, Гитлер возражал, утверждая, что он, лидер мощнейшей индустриальной державы, с трудом выпускает всего 600 танков ежемесячно.
Учитывая значительные потери промышленности, казалось очевидным, что СССР будет производить меньше продукции, чем Германия, и в значительно меньших объемах. Однако на практике Советский Союз выпускал две тысячи танков ежемесячно, что превышало показатели немцев более чем в три раза. Недооценка производственного потенциала советского ВПК была характерна не только для Гитлера, но и для всех уровней руководства Рейха.
4 июня 1942 года в ходе беседы с Маннергеймом, фактическим руководителем Финляндии, Гитлер честно признал слепоту своей разведки и себя самого: «Всю степень опасности мы только сейчас начинаем понимать. Мы недооценивали насколько хорошо это государство [СССР] было вооружено. У них было самое мощное вооружение, которое можно было себе представить. Гитлер: Если бы кто–нибудь сказал мне, что у страны перед войной может быть 35 тысяч танков, я бы сказал: «Да вы сумасшедший!» Мы уже уничтожили больше 34 тысяч танков. Если бы мне кто–то такое сказал, я бы ответил «У вас, уважаемый, в глазах все умножается раз в десять. Вы сошли с ума и видите призраков!» Я бы просто не посчитал это возможным».
Из этого отрывка становится очевидно, что Гитлер в летний период 1942 года не до конца осознавал потенциал Советского Союза. Советский Союз, как известно, до начала войны располагал 25 тысяч танков, а не 35 тысяч. Немцы пришли к выводу о 35 тысячах исходя из подсчета советских танковых потерь. Им казалось немыслимым, что СССР может делать 1-2 тысячи танков в месяц, больше, чем Германия с ее более мощной промышленностью. Чтобы объяснить, откуда взялись сожженные ими десятки тысяч советских танков, немецкие военные и разведчики и пришли к выводу о 35 тысячах танков, которые СССР, якобы, накопил уже к 22 июня 1941 года.
К концу 1941 года советская сторона понесла огромные потери, что привело к резкому сокращению запасов вооружения и боеприпасов. У страны практически не осталось 7,7 тысячи танков и 12 тысяч боевых самолетов. И все равно это было заметно больше, чем имели немцы на тот же момент.
Крупнейшей трудностью для Красной армии, столкнувшейся с значительными потерями личного состава летом и осенью, было не дефицит военной техники, а нехватка подготовленных кадров, способных освоить ее, пусть даже на минимальном уровне. Так, на 1 января 1942 года на фронте находилось лишь 2,2 тысячи из 7,7 тысяч танков находились в тылу, где для них обучали танкистов, из которых еще предстояло сколотить хотя бы что-то похожее на боеспособные части. Точно так же — и по сходным причинам — и большинство боевых самолетов были в тылу, а не на фронте, хотя их там очень не хватало.
Одной из существенных проблем Советского Союза стало сокращение числа танкистов и летчиков в начале войны, которое было невозможно быстро восполнить. К 1943 году эта задача была выполнена. Однако значительные запасы боевой техники, превышавшие ее количество на передовой, стали для СССР и преимуществом. Немецкая сторона не располагала информацией об этих резервах, поэтому прибытие подкреплений из тыла страны постоянно недооценивалось. Вспомним цитаты из немецких разведчиков выше:
«накопление войск стало результатом передислокации сил, ранее находившихся на участках фронта, где ситуация была стабильной».
Немцы искренне полагали, что все эти войска, сосредоточенные в направлении Москвы, – лишь попытка замаскировать переброску сил со спокойных участков фронта к наиболее напряженным. Однако, подобная замаскированная переброска не способна укрепить ситуацию: бесконечное ослабление спокойных участков фронта невозможно. Существенных резервов оттуда извлечь не удастся, а без них масштабное контрнаступление нереально.
По сути, советское контрнаступление под Москвой стало возможным благодаря двум обстоятельствам. Во-первых, немецкое (и не только немецкое) руководство недооценивало потенциал советской экономики. В результате, наличие у СССР стратегических резервов на тот период казалось невозможным, что привело к тому, что никто не был готов к наступлению Красной армии. Во-вторых, командование западного направления советских войск (в частности, Жуков) верно определило слабые стороны немецких войск. Таким образом, даже не располагая ощутимым общим перевесом, Жуков направил прибывавшие из резерва войска в те места, где немецкие ударные группировки были наиболее восприимчивы к ударам: на их флангах.
С исторической точки зрения, общим для советских успехов как осенью-зимой 1942 года, так и в предыдущий период было схожее развитие событий. В обоих случаях немцы недооценили возможности Советского Союза, полагая, что для масштабного наступления на нескольких направлениях фронта недостаточно ресурсов. Тогда, как и в 1942 году, Жуков и Василевский выявили наиболее слабые места в немецкой обороне под Сталинградом и приняли решение об ударе в эти точки. В целом, те же обстоятельства, которые обеспечили успех 5 декабря 1941 года, предопределили и события 19 ноября 1942 года, что, в конечном итоге, стало переломным моментом в войне.
Трагические последствия успеха под Москвой
К сожалению, вышеприведенные сведения оказались непонятны Сталину и начальнику его генерального штаба Шапошникову. Они пришли к выводу, что поражение противника не было вызвано внезапностью наличия у Советского Союза мощных резервов, а связано с его крайним истощением. На это повлияло то, что, подобно некоторым современным государствам, руководитель страны был в значительной степени оторван от реальной обстановки: он получал информацию о ней из отчетов подчиненных, которые имели тенденцию искажать ее в угоду начальству. Что конкретно имеется в виду?
6 ноября 1941 года, выступая на станции метро «Маяковская», Сталин выступил с речью», заявил:
«Потери противника составили свыше четырех с половиной миллионов человек, включая убитых, раненых и пленных. Очевидно, что после четырех месяцев боевых действий Германия, чьи людские ресурсы практически истощены, оказалась существенно слабее Советского Союза, располагающего значительными резервами, которые только сейчас задействуются в полной мере».
Если бы эти данные оказались достоверными хотя бы наполовину, немецкие войска к советскому контрнаступлению под Москвой были бы существенно истощены. Советская разведка располагала информацией о том, что вермахт на Восточном фронте начал войну с численностью около трех миллионов военнослужащих и не получал значительных подкреплений с самого начала военных действий.
Причиной отсутствия пополнений стало то, что немецкое руководство не предвидело длительного конфликта на восточном фронте, и, соответственно, не смогло организовать и вооружиться для этого. Потери в размере двух миллионов человек – даже с учетом возвращения раненых в строй – обернулись бы для немцев ощутимой кадровой потерей, после которой их, в декабре 1941 года, необходимо было бы решительно преследовать, стремясь к их быстрому поражению.
Как мы уже указывали ранее, потери вермахта составили менее миллиона человек убитыми, ранеными и пленными, что составляет менее чем четверть от его численности. Речь пока не шла о серьезных кадровых потерях.
Сталин и Шапошников не располагали этой информацией: их оценки основывались на отчетах войск о потерях противника, при этом они не осознавали, что эти отчеты намеренно завышались на различных уровнях военной структуры. В результате, 7 января 1942 года, когда декабрьское контрнаступление исчерпало свои ресурсы и прекратилось, они обязали свои войска перейти в наступление еще более крупных масштабов – и на западном направлении, и на юге, в частности, на Керченском полуострове, и в других районах. Это было бы оправданным шагом, если бы он основывался на хотя бы приблизительно достоверных сведениях о потерях немецкой армии. Завышенных, как минимум, вдвое – а не в значительно большую степень, как это имело место на деле.
Фактически, немецкие потери, указанные в армейских документах, были значительно завышены. Именно это стало причиной принятия решений о новых наступлениях, что обернулось крайне негативными последствиями. В частности, на подступах к Москве советские войска безвозвратно потеряли 272 тысячи человек, при этом продвинувшись незначительно. Декабрьское контрнаступление, как мы помним, обошлось Красной армии потерей 140 тысяч солдат, но позволило добиться заметного успеха. Ситуация на других фронтах складывалась не лучше.
В то время командующим 16-й армии, проводившей наступление под Москвой, был Рокоссовский, оценивал это так: «Была поставлена задача: изматывать противника, не давая ему никакой передышки. Вот это было для меня непонятным. Одно дело изматывать врага оборонительными действиями, добиваясь выравнивания сил, что и делали мы до перехода в контрнаступление. Но чтобы изматывать и ослаблять его наступательными действиями при явном соотношении сил не в нашу пользу, да еще в суровых зимних условиях, я этого никак понять не мог». Этого не мог понять никто: наступая без преимущества в силах, измотать можно только себя.
К сожалению, Кремль не располагал информацией о том, что Красная армия не имела превосходства в силах. Сталин и Шапошников, напротив, полагали о его наличии. Они строили планы по «бассейну» немецких сил, опираясь на достаточно точные сведения о немецком пополнении и совершенно неверные данные о потерях противника. Не принимая во внимание систематическую ошибку, заключающуюся в завышении потерь врага, решить эту задачу было невозможно. Именно поэтому Сталин и Шапошников ставили перед войсками невыполнимые и чрезвычайно рискованные цели.
Жуков не случайно выступил против этих наступлений в начале января 1942 года, поскольку они значительно ослабили советские войска, не принеся существенных выгод. Именно эта изнуренность, большие потери, понесенные в ходе наступления на противника, который, как предполагалось, был предельно ослаблен (хотя на самом деле это не соответствовало действительности, привели к тому, что к весне 1942 года советские армии оказались в тяжелом состоянии. Это стало предпосылкой для последующих немецких успехов весной и летом 1942 года.